Главная > Без рубрики > Выбор редакции > «Держимся ещё в живом строю…»

«Держимся ещё в живом строю…»

«Если бы не партизаны, и людей-то бы в Белоруссии не осталось», — уверена Нина Сергеевна Рылова, которая девчонкой, как и все жители Белоруссии, одной из первых узнала, что это за нелюди — надушенные, чисто выбритые немцы. Сейчас ей 88 лет. Милая бабулечка с добрым лицом и натруженными руками. И невероятно тяжёлыми воспоминаниями о детстве, от которых до сих пор «мураши по шкуре».

«Я тоже хочу врага бить»

О возможной войне народ уже поговаривал. Но от звона того колокола, что оповещал обычно жителей деревушки Иговка Добрушского района Гомельской области об общем сборе, у всех как-то сразу оборвалось сердце. Собрались разом, в том числе и дети. Как вспоминает Нина Сергеевна, которой на ту пору едва исполнилось девять лет, приехавшие из района хмурые мужики сказали, что немцы скоро будут здесь, и стали раздавать взрослым бутылки с зажигательной смесью. «Ну и я тоже подбежала, говорю: дайте и мне, я тоже хочу врага бить, — рассказывает Нина Сергеевна. — А как же, нас папа всегда учил, что Родину любить и защищать надо. Только, говорю, дайте мне спички, а то я пока красавлю, меня и убьют. Приезжие рассмеялись. Говорят, смекалистая девчонка, да спичек нет. Правда, бутылку мне всё же дали».

Дома отец все бутылки у домочадцев забрал, сказав, что партизаны их с большей пользой применят — здесь пока мы одного попытаемся подорвать, нас всех перестреляют. Он знал, что в лесах уже формируются партизанские отряды.

Хорошо помнит Нина Атрощенко (в девичестве), как немцы пришли в деревню. Их было слышно издалека. Её отец, много повидавший и испытавший, инвалид первой мировой, велел спрятаться всем в их подвале-леднике под амбаром. Туда и сбежалась вся деревня. Но немцам подсказали, где искать народ, и позже люди поняли — кто: свой же, местный, перешедший в услужение к фашистам. Двери выбили, всех выгнали, выстроили в шеренгу, скомандовав на ломаном русском языке, чтобы вперёд вышли евреи, комсомольцы и коммунисты.

«Марычили-марычили нас, а потом всё же отпустили, — вспоминает Нина Сергеевна. — Из дома выгнали, заняли хаты, что получше. Мама сделала в сарае нишу из сена, в ней, зарывшись, и жили».

Немцы менялись часто — дня через 3-4. В Иговке у них было что-то вроде перевалочной базы. После каждой партии приказывали маме мыть пол, нести в хату молоко, яйца и убираться восвояси. Все куры, весь домашний скот шёл им на пропитание. У Атрощенко была корова, за счёт которой и кормилась семья, да и её вскоре не стало. «Совести у этих паразитов никакой не было, — говорит старая женщина, глубже кутаясь в тёплую шаль. — Они чувствовали себя настоящими хозяевами. Идёт стадо на выгул, со смехом стреляют в любую корову себе на мясо».

В рот конфету так и не взяла

До сих пор Нина Сергеевна не может без «мурашей по шкуре» вспоминать случай, когда здоровый и вкусно пахнущий немец чуть не убил её, девятилетнюю девочку, за упёртость и бьющую из глаз ненависть — эта голодная оборванка ни за что не хотела брать из его рук конфету. «Он сел в нашем дворе на скамейку, такой чистый весь, выбритый. Показал маме фотографию красивой ухоженной женщины, наверное, жены, и детей. С нами не сравнишь, мы в чём попало ходили. Потом подаёт мне конфету в красивой обёртке. Я таких сроду не видывала. Как мне её хотелось, но нет, думаю, ты враг, ни за что не возьму. Ухватилась за мамину юбку, стою. А он рассвирепел, схватился за пистолет — ах ты, русская свинья, ещё не подчиняешься! Мама бросилась ему в ноги — пан, пан, она же ещё ребёнок! И заставила меня взять эту злосчастную конфету. Но я её всё равно не съела, сжала в руке так, что она растеклась по пальцам. У фашистов я ничего не хотела брать. Отец всегда говорил, что это наши самые лютые враги», — рассказывает Нина Сергеевна.

К бабушке с лепёшками. И не только…

Отца на фронт не взяли, хотя он очень просился. Дома бывал редко. Часто ходил в соседнюю деревню Корма, где жили его сестра и мать. Был там дом травника, у которого лечилась вся округа. Это потом уже Нина узнала, что в его хате собирались те, кто помогал партизанам. Но селяне стали замечать (а народ, по словам Нины Сергеевны, всякий был), что Сергей Атрощенко что-то зачастил к травнику. И тогда решили посылать к родственникам Нину — какие претензии к маленькой девчушке, которая навещает больную бабушку. Мама сшила холщовую сумку на лямочках, складывала туда немного лепёшек, пару картофелин, бутылочку молока, когда ещё корова была. И вперёд, за пять километров. Девчушка и не знала, что на отгибе её подола писались сведения о фашистах, ценные для партизан. Как только придёт к бабушке, платьице с Нины сразу же снимали, а её отправляли отдыхать на печку.

Как-то девочку остановил немец, ехавший в повозке с красивой женщиной. Стал расспрашивать на ломаном русском, куда идёт да что несёт. Заглянул в сумку, расхохотался и сказал, что у них в Германии даже свиньи не будут есть то, что она бабушке несёт. После этого случая отец не стал дочку по шляху пускать, ходила лесом, так было безопаснее.

Отцу около немцев появляться было опасно. И опять выручала дочь — она была смекалистой и как-то быстро повзрослела. Возьмёт скакалку, как будто прыгает, а сама смотрит, где немцы окопались, что там у них происходит — железная дорога на Гомель и Брянск недалеко проходила. Бегала и к подружке своей Тамаре, отец которой и стал полицаем. «Играем, а у самой ушки на макушке. Спрашиваю как-то, а где батька твой. Оказалось, в соседний район уехал — там облава. А завтра к нам приедут. Посидела я ещё немного, чтобы подозрения не вызвать, и бегом к отцу. А вечером обежала девушек и женщин, предупредила об облаве. Все и разбежались. До сих пор не пойму, как я пропустила Дусю Подрезенко — не было, видно, её дома. Она одна осталась в деревне, и её немцы на следующий день угнали в Германию, — сокрушается до сих пор Нина Сергеевна. — Вернулась после войны — кожа да кости».

Трубы среди пепелища…

Обе старшие сестры Атрощенко — Евдокия и Мария были в партизанах. Как-то пока немцев в деревне не было, Дуся пришла домой. А тут опять облава. Мама быстро сообразила, велела старшей лезть под матрас, накрыла её «постинкой», чтобы нечего не было видно, сверху младшую положила, намазав её какой-то вонючей мазью. К тому же Нина и без того стриженая бегала, так что вполне сошла за больную. А немцы всякой заразы страшно боялись, потому и убрались побыстрее. А иначе бы, как говорит Нина Сергеевна, «нас живьём спалили».

Отступая, фашисты свирепствовали. Партизаны оповестили селян (Нина уже в лесу узнала, что опять «сработал» её визит к бабушке), что ночью они уведут всех в отряд. Шли в кромешной темноте (ночи в Белоруссии тёмные) километров 18 за Добруш.

Жили в отряде недели две с половиной. И когда маршал Константин Рокоссовский в ноябре 1943 года буквально за сутки освободил Добруш, а затем двинулся с войсками на Гомель, партизаны сказали, что люди могут потихоньку возвращаться домой. Многие боялись, что немцы вернутся, но партизаны заверили, раз Рокоссовский здесь, значит, врагу обратной дороги нет.

За Гомель, как вспоминает Нина Сергеевна, бились два дня. Немцы там основательно окопались — всю округу сгоняли укрепления рыть. Гомель был в 30 километрах от Иговки, и когда народ возвращался домой, от рвущихся снарядов было светло как днём.

Добрались до места — всё сожжено, только трубы стоят по всей деревне средь сплошного пепелища. А тех, кто не смог уйти к партизанам, нашли сброшенными в колодец.

«Когда мы уже с мужем приезжали в гости к маме, и она рассказывала обо всём моему Мише, я сидела и думала, возможно ли всё это?! — говорит Нина Сергеевна. — Низкий поклон партизанам. Думаю, если бы не они, в Белоруссии и людей-то бы не осталось. Немцы их боялись. И ещё в самом начале войны собрали всех, кто мог топоры и пилы держать, и послали лес вырубать на километры. Но разве весь лес вырубишь?!»

Долгое время жили с червями и лягушками в землянке, которую помогли вырыть семье наши солдаты. Это уже потом по приказу Сталина выдали деньги на строительство дома, а детей партизан и тех, кто им помогал, приняли в ремесленное училище в Добруше. Это, как вспоминает Нина Сергеевна, был чистый рай — и одели, и хлеба каждый день по 700 граммов давали. Они учились вместе с сестрой и каждый день обеденную порцию в 500 граммов для мамы откладывали, вторую делили пополам.

После училища девушка попала в Зуевский район на Косинскую бумажную фабрику, где и проработала больше 40 лет.

«Сколько лет мне, а я всё живу. И всё благодаря Мише — у меня был самый лучший муж. Это награда за такое страшное детство. Умер в 90 лет, ему тоже в жизни досталось — мальцом работал на заводах», — говорит Нина Сергеевна. И показала мужнины стихи, которые бережно, как и все свои и его трудовые награды, хранит в заветной шкатулочке: «Мы ветераны огненной эпохи, войне отдали молодость свою, теперь мы все и в возрасте, и плохи, но держимся ещё в живом строю…» Правда, редеет он быстро…