Няня с Вятки

«Это наша родня!» – всегда подчёркивал знаменитый русский писатель Виктор Астафьев, вспоминая хрупкую вятскую девушку, которая была няней его детей.

…Имя у нее мудрёное, непривычное слуху по нашему просвещённому времени. И редкое очень, пожалуй, прежде и не встречал ничего подобного в широком кругу своих знакомых. Имя у неё – Секлетия. Проще говоря, Секлета. Очень оно созвучно обычному имени Света – потому так нередко многие её и звали. При этом и ее отчество тоже нечасто заметишь в простом обиходе – Савватеевна.

– Такой уж семейный закон у нас был заведён: родится первый сын – ему непременно давали имя отца. Вот у меня отец – Савватей Савватеевич, – сдерживая улыбку, рассказывает Секлетия Савватеевна. – А брат у него был Левонтий. Так у того, когда сын родился, опять выходит Левонтий Левонтьевич. А уж если дочь – тогда любое имя давали. Раз девка – куда деваться? Некуда! Написано в книге по конкретному дню, что родилась Секлета, так Секлетой и будешь. А родилась-то я ещё до войны…

Военное детство

Где родился, там и пригодился. Так она о родине говорит. А родом Секлетия Савватеевна Опарина (в девичестве Ожегова) из Немского района. Есть там село Слудка – 12 км от районного центра. Там и родилась она по зимней поре 1934 года в семье кержаков-колхозников: самая старшенькая была из четверых ребятёнков.

На детские годы когда повернётся воспоминаниями – там голод, там война.

– Еще только война началась, как нас разом потащили в поле. Лён рвать. Так мы все руки измозолим, изрежем. А мама у нас звеньевой была. Хотя какая звеньевая – старшая над нашим братом. Одно твердит: «Девки, вы комелек-то делайте аккуратно. Чтоб ровный снопик был…» А у нас что комелек, что вершок – всё едино. Нарвём лён, как обычную траву. Ну что с нас взять, семь годков всего возрастом… А жить как? Корову дома кормить нечем – на верёвки подвязывали, чтобы стояла. А она одно – обвисела и пала. Не могли спасти. Мама тогда написала отцу на фронт, выплакала ему наше горе горькое. И нежданно приходит на село указание: выдать семье военнослужащего Ожегова из колхоза какую возможно корову. Нам стельную тёлку и выдали. По весне она отелилась. А покуда то да се, мы спасались козой. Когда конец войне спознали, в каждом доме вой стоял. Вой самый настоящий. У каждой же семьи по двое да по трое мужиков обратно не вернулось…

Отца у Секлеты забрали в армию еще в тридцать девятом. Домой он вернётся не скоро – лишь в 48-м.

– По госпиталям три года ездил. Хотели ноги у него напрочь отнять. Обморозил. Это в окружении было, когда находились у немцев. Но он всё равно на своём стоял, не позволил: «Что я без ног?!» Ему возражают: «В конце концов генгрена пойдёт…» (Секлетия Савватеевна так и произносит это слово – «генгрена»). – «Нет, не дам отнимать. Хошь что со мной делайте…» Мазали тогда мазью под вид смолы. Так у него генгрена в итоге и отступила. Только пальчики отпали. Но ноги сохранились… И еще такой бойкий мужик был. Ходовой…

Картошка в «мундире»

До 1952 года Секлетия Савватеевна жила в Слудке. А потом совсем невмоготу стало. В колхозе по 20 килограммов ржи дадут на год – и руками в бессилии разведут. А чем питаться-то? Нечем… Или на лесоучасток пошлют – ночь-полночь сучья рубить. Вот и тяпаешь топором, сколь силёнок хватит. А какие особые силёнки у шестнадцатилетней девчушки?!

А на Урале, в городе Чусовом, у мамы родная тётка жила. Списались однажды, свои заботы высказали. Тётка Анна и пригласила: «Ну приезжайте…» Они и сорвались, и поехали спехом – три девчонки-подружки. Без документов, без справки с места прежней работы. Только паспорт ученический на руках.

– Приехали мы, словно какие-то тюремщики, – улыбается Опарина. – Без документов, без всего. Как сбежали откуда-то… Понятное дело, на завод не берут. Работать негде. Разве только в няньках. Садиков-то не было почему-то… А тётка Анна тогда в пошивочной уборщицей работала. И Мария Семёновна, супруга Виктора Петровича Астафьева, там же – по бухгалтерской части. А дети у них еще маленькие: Андрейке два года, Иринке четыре, пятый только пошёл…

Вот Мария Семёновна и позвала: «Придите. Порешаем…» Мы и пришли – было это памятным вечером 27 октября 1952 года. Да так я там и осталась – в маленьком домике на улице Партизанской, 76, в семье будущего известного писателя.

В её обязанности входило за ребятами присмотреть, обед сготовить. Виктор Петрович тогда уже в «Чусовском рабочем» работал, в редакции. В еде был непритязательный. Что сготовят, то и ладно. Да и ели-то в основном однообразно – селёдку да картошку.

– Один раз у меня смех и грех получился, – вспоминает Секлетия Савватеевна. – Миля (я так привычно Марию Семёновну звала) пошла на работу, говорит: «Я селёдки куплю, а ты здесь картошку в мундире свари…» Ну, я картошку вымыла и думаю: в какой же ещё «мундир» её здесь кладут? В нашей-то деревне ни о каком «мундире» слыхом не слыхивали. В итоге не сварила картошку – так в чугунке она и простояла. Миля приходит, спрашивает: «Ну что? Картошку сварила?» – «А я «мундир» не нашла…» Вот они ха-ха-ха и устроили потом надо мной. «Сейчас, – говорят, – отыщем этот «мундир»… А вода в чугунке давно налита – они и поставили его спешно на печку. И долго еще потом вспоминали эту историю смехом…

Шо вам?

Простые были люди Астафьевы. И жили небогато – кровати железные, матрас осокой набит. И подушки тоже. У няни – узкий топчан в закутке. У ребят общая койка у печки – Андрейка спал в одну сторону головой, Иринка – в другую. Как начнут порой драться и пинаться – шум да гам. Пока отец строгое слово не скажет.

Тогда только смирятся, затихнут… На кухне вместо стола большой ящик приспособлен. В нём ещё куры жили – больше держать негде. И хоть чистили комнатку каждый день, а всё равно стойкий запах. А то сядут семейно обедать, а петух «варежку разинет». Или того хуже – тут же с песней нагадит. Птица тупая, что с нее возьмешь. Виктор Петрович, понятное дело, матюгнётся: «Паразит, вот паразит. Мы едим, а ты что делаешь? Б-р-р-р…»

Зиму прожили, и Виктор Петрович сходил к участковому, написал заявление. И Секлету прописали по тому же адресу: Партизанская, 76. Ну а потом и паспорт выдали… Чиклета… Света-няня… Няня… – так привычно её дети Астафьевых звали.

– Иринка упряма была. Но, когда Виктор дома и она заупрямит, он её быстро в угол, – вспоминает Опарина. – Запросто. В угол поставит – и стой! Она его побаивалась. А меня нисколько… Скажешь что-то сделать – не сделает. Ну тогда просишь Андрейку: «Андрейка, иди сделай». Андрейка беспрекословно сделает… Вот и глядите: мать и отец одни, а дети такие разные…

До 1958-го жила Секлетия Савватеевна бок о бок с семьёй Астафьевых, хотя в нянях пробыла меньше года, до лета. Ушла на работу в столовую. Никакой специальности нет, поэтому взяли посудницей – мыть грязную посуду. Одно время поставили официанткой. Но она же из вятской деревни, потому в разговоре: «Шо вам?» да: «Шо вам?» Не выдержала насмешек, пошла к зав. столовой: «Не буду официанткой». Перебросили тогда на кухню как помощника повара.

– Я жила на Партизанской, как родственница, с Милей мы были, как сестры, – говорит сегодня бывшая няня. – И в огороде редиску, лучок вместе садили, и по дому всё сообща делали… Еще и халтурили порой – вышивали. То платья были с вышивкой, то одеяла стежили. Это все вместе. И что настежим – деньги в общий котёл… И на рыбалку на Усьву ездили, на Вильву. И фотографии есть, где Виктор Петрович со спиннингом сидит на реке.

Кричать и шуметь тогда было нельзя, но дети есть дети. Я им: «Не орите, отец сейчас вам задаст…» А они шире того!.. А Астафьев в первые годы после войны очень нервный был. Да и глаз-то – повреждённый. Потому у него и крепкие выражения бывали. Сплошь да рядом. Ну а Миля всё: «Витенька, Витенька…» Если бы не она, не её терпение, он, может, и писать-то бы бросил. Как знать, как знать? Если бы не Милино руководство, он бы не был, пожалуй, писателем. А вот певцом был бы: голос у него – ой-ё-ёй…

Крестные

В небольшом городке Лысьве, до которого от Чусового километров двадцать, может, чуть больше, после окончания ремесленного училища работал на металлургическом заводе родной брат Секлеты Афанасий. Вот она и решила как-то перебраться к нему на жительство, рассчитывая, что зарплата на производстве будет выше. Но посмотрели в кадрах ее документы и… предложили пойти в столовую. Отказалась наотрез. Тогда пожалуйте разнорабочей: метёлку в руки и вперёд.

Но метёлкой махала она сравнительно недолго – направили учиться на крановщика. Окончила курсы, таскала грузы на мостовом кране, даже учеников обучала. Потом пошла на повышение – назначили оператором горячего проката в сутуночном цехе. Там, в сутунке, и проработала до пенсии, на которую по первому списку вышла в 45 лет.

Когда за плотника Андрияна Игнатьевича замуж выходила, Астафьевы у неё на свадьбе самыми желанными гостями были.

– И Виктор Петрович, и Миля – все у меня на свадьбе пировали, – вспоминает с улыбкой Секлета Савватеевна. – Более того, они мне, как крестные, даже. По свадьбе… У мужа крёстная была, у меня – нет. Вот Виктор с Марьей за столом сразу и порешили: «У ней нет никого – так мы садимся в крёстные…» Но все ж у меня язык не поворачивался потом их крёстными называть. А муж звал… Они и в иное время к нам ездили, а мы к ним, в Чусовой. Связь не прерывалась никогда. Тот же Виктор неизменно подчёркивал: «Это наша родня!..»

Потом начались перемены. В Чусовом Астафьевы переехали с Партизанской на улицу Нагорную – там побольше дом был, попросторнее. Потом писателя пригласили на жительство в Пермь, затем семья перебралась в Вологду, а уж после на родину Виктора Петровича – в Красноярск.

– Тоска по Сибири у него постоянно была. Это нечего говорить, – подтверждает Опарина, побывавшая не единожды и в Красноярске. – Помнится, когда померла у Виктора Петровича бабушка, он пошел к начальнику, чтобы отпроситься и съездить на похороны. Это еще в Чусовом было, в вагонном депо. А начальник отказал, ответил, что разрешение даётся только на похороны матери или отца… Позже в «Последнем поклоне» Астафьев напишет, что надо было тогда всё бросить, отлаять начальника и хоть пешком, но дойти до Сибири. Ведь бабушка была для него всем. Она заменила и мать, утонувшую в Енисее, и непутёвого отца…

Мы из КНР

Около трёх часов просидели мы с Секлетией Савватеевной Опариной в уютной комнатке её лысьвенского приземистого дома за чайком да задушевным разговором, вспоминая прошлые встречи с Виктором Петровичем и Марией Семёновной Астафьевыми.

– Шли годы, а они почти не менялись, – говорила бывшая няня. – У Мили характер – дай Бог каждому. Такой нежный, такой внимательный был человек… А Виктор – ох, мог и вспылить. Но отходчивый… Помню, когда мы еще в Чусовом жили, она придёт ко мне и скажет: «Зачем спорить? Я лучше промолчу. А промолчишься – как в саду отсидишься…» И вот он пропылил – и всё! Она уже с лаской: «Витя, ну что у тебя? Все ли?» – «Все!»

Знаете, он остался у меня в памяти как человек, не сторонящийся никого, не брезгующий никем. Пусть я буду деревенская, пусть я буду городская – он ко всем относился одинаково. Вот я из деревни приехала – простая деревенская баба. И все хорошо, все ладно… А теперешняя молодежь как порой относится? Чуть что – эй, деревня! Или ой, Вятка! И я тогда говорю: правильно, мы иностранцы. Из КНР приехали.

– Откуда?

– Из КНР. Кировской народной республики…

Фото автора