Главная > Без рубрики > Выбор редакции > «Под придуманным именем…»

«Под придуманным именем…»

Я не отношусь к «детям войны», поскольку родился без малого через четыре года после Победы. Но безмерную цену войны познавал ещё неосознанно, с самого малолетства.

Мой отец Геннадий Тимофеевич, фронтовик-артиллерист, прошедший с боями от Вязьмы-Можайска до освобождения Минска и форсирования реки Березины, после демобилизации из Красной Армии в ноябре 1945 года вернулся в родные вятские края. Сначала работал учителем истории в Пищальской семилетней школе, а в мае 1948 года недавнего сержанта-победителя назначили директором сельского детского дома для сирот войны № 153. Там, в селе Пищалье, он создал семью, в которой в самый Новый 1949-й год я и родился.

Как сын директора детдома, я рос на руках детдомовцев разных национальностей, эвакуированных из различных попавших в зону военных действий регионов СССР. С игрушками в детдоме было туговато, и для его воспитанников и воспитанниц я был не просто живой игрушкой, а скорее в какой-то мере заменял потерянных в огне войны родных братиков и сестричек. Потому, наверное, и вырос таким «контактно-коммуникабельным», но и по-детдомовски упорным и упрямым, умеющим и своё отстоять, и на своём настоять. Позднее детские впечатления первых «детдомовских» лет жизни легли в основу моих стихотворений «Год рождения» и «Клятва».

Когда семья наша переехала сначала в райцентр Оричи, а затем и в областной центр — Киров, немало побывало у нас выросших и повзрослевших бывших детдомовцев. До сих пор помню мамины чаепития с ними в совместном ожидании вечно занятого на работе отца. А нынче накануне юбилея Победы состоялась уже моя знаменательная встреча.

Я был в гостях у Павла Петрова. Мы познакомились с ним несколько лет назад на праздновании 9 Мая в Оричах, вместе выступали тогда перед жителями посёлка на площади у памятника павшим землякам. И долго после говорили друг с другом. Да не наговорились досыта. Ведь нас незримо связала наша общая детская память.

Павел Васильевич — детдомовец Пищальского сиротского детского дома, директором которого в послевоенные годы был мой отец-фронтовик. Юханя (так мальчик себя называл, почему его и посчитали финном) прибыл туда из-под Ленинграда совсем малышом, без документов. Никаких личных данных…

Позднее ему официально дали ФИО, и он всю жизнь живёт не под чужим даже, а под придуманным именем. И всю жизнь ищет свои корни. Увы, пока безрезультатно. Сейчас пытается добиться, чтобы его признали блокадником, собирает документы. А это — лишь письменные свидетельства уже отсюда, с вятской земли, которая его приняла как родного. В одном из них Елизавета Васильевна Вершинина, работавшая тогда няней и поныне живущая в Пищалье, описывает прибытие мальчика в детдом: «Были две группы детей — старшая и младшая, все дети из блокадного Ленинграда. Их привезли в село зимой 1942 года. Среди них был мальчик, финн по национальности, которого все называли Юханя…» Бывшая нянечка в своём письменном свидетельстве вспомнила нашего папу и даже меня и моё стихотворение о нём: «Послевоенным директором детдома был Фокин Геннадий Тимофеевич. Его сын, поэт Валерий Фокин, написал об этом в стихотворении «А отец мой — директор детдома…».

Мы с Павлом пытались разобраться с сохранившимися у него фотографиями: на одной из них мой отец с сотрудниками детдома, на другой — здание детдома. По некоторым, уже моим снимкам Павел Васильевич не смог точно ничего пояснить и подсказать — не запомнил: детская память выборочна. Запомнилось лишь, как наказал его директор за то, что уцепился за проходящий грузовик, чтоб прокатиться.

«Под придуманным именем…»

И как посоветовал ему после отеческого внушения: «Тянет к машинам, расти и учись на водителя». Это Павел не только запомнил, но и, посчитав наказом, претворил в жизнь. А вот многие детали, которые в том возрасте были не так важны и интересны для него самого, ушли, стёрлись со временем. Но сохранилось главное — чувство благодарности сотрудникам детского дома, поддержка которых вместе со всей страной и помогла ему и его товарищам по несчастью выжить и стать людьми:

Хозяйка Галина Петровна пригласила нас за стол. Мы тоже подготовились к встрече и привезли гостинец — свежеиспечённый дома рыбный пирог. Под рыбник мы и помянули всех ушедших из жизни детдомовцев — и ребят, и сотрудников. А значит, и Геннадия Тимофеевича Фокина. Строгого воспитателя детдомовца Петрова. Нашего папу…

Валерий Фокин

***

Год рождения

Год рождения — сорок девятый.

Что за этой спокойною датой?

Ещё Сталин и Берия живы.

Барабанные лозунги лживы.

И разруха, как рана, мозжит.

И народ из деревни бежит.

А отец мой — директор детдома,

только ночью бывает он дома.

И кричит он, и стонет во сне,

и не может забыть о войне.

А проснувшись,

смолит папиросы,

сам себе задавая вопросы.

И не спит,

и сидит до рассвета,

и никак не находит ответа.

Папа, батя, отец мой родной,

что с тобой,

что с твоею страной?

Ты с ней рос, за неё воевал,

а, выходит, и правды не знал.

Без кассаций, как высшая мера,

окрестила железная вера.

Боль твоя,

но вины твоей нет

в том, что так

задержался рассвет.

Скоро будет совсем по-другому.

Мы уедем — мир этому дому!

А пока пахнут небом стропила.

Мама печку уже растопила.

Ты встаёшь над бедой, молодой,

ледяной умываясь водой.

Снова дети зовут: «Помоги!»

Их отцы — кто бойцы,

кто «враги»,

кто расстрелян,

кто просто убит:

Здесь не место

для детских обид.

Помоги им, детдом,

поддержи,

удержи их от злобы и лжи,

ведь в живых

нет у них никого,

правда, кроме отца… моего.

***

Клятва

Были тучи, как из стали.

Папа был.

И я при нём.

И глядел товарищ Сталин

на сиротский детский дом.

На линейке все стояли.

Рядом с папой я стоял.

Клятву мальчики давали.

Клятву девочки давали.

Папа клятву принимал.

В клятве все слова знакомы.

Я всегда был в курсе тем —

сын директора детдома,

хоть и маленький совсем.

Рядом папа молодой.

Он с войны пришёл живой.

Не погиб он на войне.

Повезло.

Ему.

И мне.

Я рождён под мирной сенью.

Мир другой после войны.

Утро.

Праздник.

Воскресенье.

Воскресение страны.

Мы тогда ещё не знали,

сколько ждёт нас в жизни бед.

А на папиной медали —

всем знакомый силуэт.

«Я клянусь,

товарищ Сталин…»

Бюст вождя в селе сломали,

чтобы не было следа.

Но на папиной медали

он остался навсегда.

Я сейчас, зачем — не знаю,

эту клятву повторяю,

словно вижу строго в ряд

строй детдомовских ребят.

Старыми давно мы стали

и устали от обид.

«Нас никто,

товарищ Сталин,

Никогда не победит…»